Шишкин Иван Иванович

Шишкин Иван Иванович - разговоры

  Флора и фауна Легенды,мифы и сказания о цветах
С глубокой древности цветы являются неизменным спутником нашей жизни. Но не только красота и аромат заставляли людей поклоняться им, цветы обладают ещё и волшебным даром выражать многообразие человеческих чувств и взаимоотношений. Символика цветов и её язык многообразен и порой противоречив. Различные религии по-своему толковали символику цветов, привязывая их к своим богам, мифам и легендам. Становясь священными, цветы приобретали новые, нехарактерные для них свойства, утрачивая истинные.По мере того, как человеческая цивилизация всё больше отрывалась от природы, люди переставали помнить её тайнопись, лишали её самостоятельности. Исторические события постоянно вносили перемены в символику растений.Я думаю,многим будет интересно познакомиться с преданиями и легендами,существующими о цветах.

Ответов - 81, стр: 1 2 3 4 5 6

Мать вышла из кухни, увидала гостя, в комнату завела, на лавку садит. Не садится Алексей, в ноги матери кланяется: - Полюбил я вашу дочь ясноглазую. Не могу жить без нее. И день не мил, и ночь нескончаемой кажется. Все мысли только об Аннушке. Измучился уж. Хочу ее с собой в город забрать, в дом хозяйкой ввести. Мать посмотрела на Алексея и сказала: - Постой, добрый молодец, не спеши. Не так эти дела делаются. Не гоже самому за невестой приходить. Не коровушку, чай, продаем, а дочку. Присылай сватов коль мила. Тогда и говорить будем. Анюта глаза потупила, стоит молчаливая. - Один я. Нет у меня ни отца, ни матери. Больше года прошло, как померли. Дом мне оставили. Хозяйство небольшое, но ладное. Бабка присматривает. А я торговлей занимаюсь. Денег скопил. Для жизни хватит. Не будет знать Анюта беды за мной, - говорит Алексей. - Но знаю я обычаи людские. Будут сваты. Захотелось мне только увидеть Анюту мою ненаглядную, заглянуть в глаза ее бездонные. Узнать люб ли я ей. Есть ли надежда? А мать отвечает: - Посмотри на нее. Вон как раскраснелась. Хоть глаза-то и прячет, да не спрятать счастья. Давно уж я заприметила, как вздыхает она над твоими подарочками. Не будет, видно, тебе отказа. Пусть приходят сваты. Созрела девка, не сидится ей у матери. Пришло время улетать из гнезда родного. Поклонился Алексей матери, поклонился Анюте. - Жди меня, девица красная, со сватами. К Первому Спасу жди. И настали дни ожидания для Анюты. Куда бы ни шла, чтобы не делала, все взгляды бросает на околицу. Не появится ли миленький. Мать тоже времени не теряет, приданное в порядок приводит. Разговоров в деревне полно: Анюта - красавица замуж собирается за чужого да пришлого. «Не к добру это, - перешептываются соседи. - "Своих что ли парней не хватает. Как можно отдавать девицу в мир чужой, не знакомый.
Жила в той деревне старуха одна, Елисеевна. Люди говорили, что ворожбу она знает, предсказывает будущее. Что не скажет, все сбывается. Захотела и мать Анюты узнать, что ждет ее дитятко единственное в жизни замужней. Пошла к Елисеевне, гостинцев принесла, как полагается. - Расскажи-ка, Елисеевна, всю правду. Как будет у Анютки моей в жизни замужней, как сложится жизнь ее бабья. Поколдовала Елисеевна над горшочком глиняным, поговорила слова заговорные, вздохнула, перекрестилась и сказала: - Не будет у ней жизни семейной, не коснется ее любовь мужняя. Чистая ее судьба останется, пропадет она девицей нетронутой. Мать осерчала: - Что несешь ты, старая. Не сегодня - завтра сваты подъедут, заберут мою кровинушку. - Что вижу, то и говорю, - молвит Елисеевна. - Не будет у нее мужа. Не поверила ей мать, ушла домой расстроенная. Ничего Анюте не сказала. А Анюта еще краше стала от ожидания. Ждет Алешеньку своего со сватами. Верит, что не могут обмануть его глаза чистые, слова нежные. Как свечереет, как всю работу выполнит, выходит на дорогу за околицу, и все смотрит вдаль, не появится ли ее возлюбленный. Но нет вестей от милого. Вот и лето прошло, осень с дождями понахлынула. В деревне разговоры пошли, что обманул хлопец залетный, не приехал за девицей. Мать за печкой вздыхает, сама расстроенная. Анюта-то крепится, на людях горя своего не показывает. Все такая же веселая да приветливая. Может и всплакнет когда в одиночестве. Да никто не видит этого. Кто повнимательней был, тот только и заметил, что стали глаза ее тускнеть, пропал блеск ясный. Видимо немало она слез пролила. А за околицу все выходит, как будто и не слышит насмешек соседских, слов материнских, когда та ее отговаривает да от позора уберечь хочет. - Приедет Алексей за мной, обещал ведь. Мать и так, и этак успокаивает. - Да что ты моя, дочурка. Нехороший, видно, человек он, раз так посмеялся над девушкой честной. Успокойся, посмотри на других парней. Не кончается ведь жизнь на этом. А Анюта и слушать не хочет. - Все равно я дождусь его.
Зима пришла с морозами, лютая, студеная, уснула вся природа, речка успокоилась. Не успокоилось только сердечко Анютино, разрывается оно от горя девичьего. Гаснуть стала Анюта, все печальней и печальней становится. Смеха ее звонкого не слышно, да и не поет она больше. Только как солнышко садиться станет за околицу, бежит, все в даль вглядывается. Так всю зиму отмучилась, весну бурную промаялась. А как лето пришло, пропала Анюта. Мать и плакала, и искала ее. Не нашла Анюты своей. Разговоры разные ходили, догадки разные строились. Кто говорил, что утопилась в речке Анюта с горя невыносимого, с позора девичьего. Кто - что в город ушла Анюта искать своего милого, да там и сгинула. Никто не знает, что случилось с девицей. Только за околицей у дороги появились цветочки невиданные, голубые, веселые. Как ветерок их теплый тронет, так закачают они своими головками, зазвенят они, будто смехом девичьим. Похожие на глазки голубые, Анютины. Посадила их мать в горе своем у домика. Разрослись они буйной порослью. Радовать стали и мать, и соседей. Так их и прозвали Анютиными глазками. А Алексей так и не вернулся в деревню с названием Раздолье. То ли успокоилось его сердце о девушке синеокой Анюте, то ли повстречалась ему другая в его странствиях торговых, то ли сгубили его люди лихие на дорогах торговых.
Гиацинт. Название в переводе с греческого обозначает "цветок дождей" и связано, очевидно, с цветением его на родине в период выпадения дождей. У древних греков гиацинт был цветком горя, печали и смерти. Причиной этому послужила распространенная легенда о его происхождении. Прекрасный юноша Гиацинт пользовался безграничной любовью бога солнца Аполлона. В совместных спортивных играх и забавах Аполлона восхищала ловкость Гиацинта. Это вызвало ревность и зависть у бога ветра Зефира. Однажды на состязаниях, когда Гиацинт метнул диск, Зефир подул с такой силой, что диск вернулся обратно, ударил Гиацинта по голове, поразив насмерть. Горе Аполлона было безграничным, и что он ни делал, не смог вернуть юношу к жизни. Чтобы увековечить память о любимом человеке, он превратил его в чудесный ароматный цветок. Цветок был перенесен в сад Аполлона. С тех пор в Спарте ежегодно отмечали 3-дневный праздник "гиацинтии" в честь безвременно погибшего юноши. Затем гиацинт стал цветком радости. Об этом свидетельствует обычай - на свадьбах девушки убирали свои головы цветами гиацинта. Из Малой Азии гиацинты попали в Константинополь, в сады султана, а в XVII в. были завезены в Западную Европу. В Голландии этот цветок появился довольно необычным путем: на потерпевшем крушение корабле в числе грузов находились ящики с луковицами гиацинтов. Во время бури ящики разбились о скалы, а луковицы волнами выбросило на берег. Здесь они укоренились и зацвели. Жителям понравились внешний вид и запах цветов, и они пересадили растения в свои сады. В 1734 г. садовод Петр Форельм вывел сорт с махровыми цветками. Вокруг гиацинта разгорелись настоящие страсти, за луковицу платили баснословные деньги - от 500 до 20 тыс. гульденов. Даже после 200-летней культуры гиацинт у голландцев оставался любимым цветком. Число новых сортов было доведено до 2 тыс. Из Голландии культура гиацинтов перешла в Германию (Пруссию), а затем во Францию. Первая выставка этих цветов, устроенная садоводом Д. Буше в Берлине во второй половине XVIII в., произвела на всех потрясающее впечатление. Ее посетил даже король Вильгельм III. Гиацинтами увлекались настолько, что на полях высаживали до 5 млн луковиц. Но через 10 лет интерес к этой культуре упал. Во Франции в XVIII веке гиацинтом пользовались для одурения и отравления тех лиц, от которых пытались избавиться. Обычно предназначавшийся для этого букет опрыскивался чем-нибудь ядовитым, и предназначенные для отравления цветы в большом количестве ставились в будуар или спальню. Подобный случай описан в поэме "Месть цветов". Во Франции привлек внимание способ выращивания гиацинтов в воде корнями кверху. Был придуман стеклянный сосуд, в одну половину которого вливали воду, в другую - с узким и широким отверстиями - насыпали землю и сажали 2 луковицы гиацинта. Одна росла вверх, другая выходила в узкое отверстие и зацветала в воде. Получалось как бы отражение в воде цветущего гиацинта. В климатических условиях средней полосы гиацинты цветут в конце апреля - начале мая. Цветущие гиацинты с великолепным ароматом и обилием цветков в цветоносе можно иметь в комнате в конце ноября - начале декабря.
Ирис. Всеми цветами радуги одарила природа ирисы: розовые и бронзово-багряные, лазоревые и сапфировые, сиреневые и пурпурно-вишневые, лимонные и оранжево-желтые, снежно-белые и голубовато-черные. Древние греки называли радугу ирисом, а потом и цветок, схожий с радугой по окраске, стали ирисом именовать, считая цветы осколками упавшей на землю радуги. У ирисов красивы не только цветы, но и листья, которые остаются зелеными до глубокой осени. В культуре они известны свыше двух тысяч лет и почитаются не только за красоту цветов, но и за аромат корня, вытяжки из которого применяются при изготовлении высококачественных духов, ликеров, вин и кондитерских изделий. По легенде, первый ирис расцвел несколько миллионов лет назад на опушке субтропических лесов в Юго-Восточной Азии. Он был так прекрасен, что полюбоваться им собрались не только все звери, птицы и насекомые, но даже вода и ветер, которые затем и разнесли созревшие семена цветка по всему свету. А когда семена проросли и расцвели, ирис стал одним из любимых растений человека. Флоренция лишь потому названа так римлянами, что вокруг этого этрусского поселения в свое время в изобилии росли ирисы, а латинское "флоренция" означает "цветущая". Каких только ирисов не существует на земле! Ирис карликовый, например, возвышается над поверхностью земли всего на несколько сантиметров, и его фиолетовые цветы кажутся воткнутыми прямо в землю. Зато лавандово-голубые или белоснежные цветы ириса гигантского голубого с вечнозелеными листьями красуются почти на саженной высоте. А вы знаете, что ирисы были особой гордостью Моне? Он сажал их неустанно и повсюду. В Древнем Египте ирисы разводили и они считались символами красноречия. На Руси среди названий ириса (петушки, сорочьи цветы, лузики, косички) наиболее распространенным остается нежное "касатик", то есть дорогой, любимый, желанный. Издали ирисы кажутся маленькими маячками, указывающими путь морякам. Проросли они, согласно поморской легенде, из слез рыбачки, которая часто оплакивала разлуки с мужем. В японских семьях, в традиционный праздник мальчиков, из цветов ириса готовят магический талисман, который должен вселить в душу юноши отвагу. В японском языке слова "ирис" и "воинский дух" обозначаются одним иерглифом. Даже листья ириса похожи на меч.
Тюльпан. (из книги Н.Ф.Золотницкого «Цветы в легендах и преданиях) Как ни прекрасен тюльпан своей окраской, как ни оригинальна его форма, но, странным образом, почему-то ни греческая, ни римская мифология не создали о нем никакого сказания. И это тем более странно, что тюльпаны в диком состоянии в обилии растут на священной горе Иде, в Греции, где их не могли не заметить как сами жители, так и все те, кто были творцами мифологии. Первые сведения об этом прелестном цветке мы встречаем в Персии. В этой стране сказаний и песен о розе оригинальный цветок тюльпана в виде фонаря или кубка не мог остаться незамеченным и носил название «дульбаш — турецкая чалма, от которого впоследствии произвели слово «тюрбан, а также и русское название цветка — «тюльпан. Он был воспет многими персидскими поэтами, и особенно знаменитым Хафизом, который говорит, что с девственной прелестью тюльпана не могут сравниться ни нежные движения кипариса, ни даже сама роза. Но еще большей любовью пользовался тюльпан на Востоке у турок, жены которых разводили его в обилии в сералях, где многим из них, быть может, он напоминал даже их детство, родину, утерянную свободу. Вследствие всего этого, вероятно, в сералях ежегодно справлялся чудный, волшебный праздник тюльпанов, на который султан смотрит как на лестное доказательство расположения к себе и любви своих жен.
В этот день весь сераль принимает феерический вид. Все сады его, все залы украшаются бесчисленным множеством причудливо развешанных разноцветных тюльпанов- фонариков, которые, будучи зажжены вечером, блестят, как в какой-нибудь феерии тысячами тысяч огней. Все дорожки садов устилаются драгоценными пестрыми коврами, самые тонкие духи бьют фонтанами и распространяют всюду свой дивный запах, а на возвышениях, на самом видном месте, выставлены в красивом рисунке тысячи самых разнообразных, самых редких сортов тюльпанов, удивительные формы и прелестная окраска которых чаруют взоры. При этом в разных углах сада расставлены невидимые оркестры, которые играют то веселые, то грустные мотивы. Когда все таким образом устроено, богато разодетые любимые жены султана отправляются за ним, ведут его в торжественной процессии в изукрашенные, как в сказках, сады, показывают ему самые красивые сорта своих тюльпанов, объясняют данные им в честь его нежные названия, сообщают, какое символическое значение имеет то или другое название по отношению к нему и к ним самим, и стараются вообще обратить его внимание на эти цветы и заставить их полюбить. Затем следует богатое угощение разными восточными сладостями, восточными напитками, обставленное самыми чарующими танцами и пением, и султан покидает сераль, очарованный, упоенный прелестью двного праздника тюльпанов, перенесшего его на несколько часов в сказочную страну «Тысячи и одной ночи. В таком поэтическом, окруженном грезами, виде представляется тюльпан у жителей Востока.
В совершенно ином, прозаическом, виде находим мы его в Западной Европе. Сюда он попал лишь в 1559 году, и прежде всего в Аугсбург, куда первые его луковицы были присланы германским послом при турецком дворе Бусбе-ком. А тот ознакомился с ним во время своего путешествия по Сирии в Хардине, на границе с северной частью Аравии, где среди зимы он увидел его в полном цвету вместе с нарциссами. В этом же году тюльпан появился в первый раз в цвету в Аугсбурге у сенатора Герварта, а шесть лет спустя украшал уже в большом количестве чудные сады знаменитых средневековых богачей Фуггеров, где его видел и описал как замечательную редкость знаменитый Конрад Геснер1. Отсюда тюльпан разошелся по всей Европе. В 1573 году мы видим его уже в Вене у известного ученого Клузиуса, который так заинтересовался этим новым пришельцем, что стал с увлечением собирать все известные его сорта. Его примеру последовали и многие богатые венские садоводы, начавшие выписывать за громадные деньги луковицы тюльпана из Турции, чтобы украсить им свои сады. Появление у кого-либо из них нового по окраске сорта возбуждало у других неописуемую зависть и даже ночью не давало покоя не обладавшим ими любителям. Мало-помалу начали увлекаться тюльпанами в Германии и многие царственные особы. Особенно же великий курфюрст бранденбургский Фридрих-Вильгельм, собравший в начале XVI столетия уже громадную для этого времени коллекцию — 216 сортов и поручивший своему придворному медику Эльшольцу составить альбом рисунков наиболее оригинальных и ценных из них. Редкий альбом этот, содержащий 71 рисунок, с написанным на латинском языке предисловием был окончен в 1661 году и хранится в публичной библиотеке Берлина.
Из других страстно увлекавшихся тюльпаном высокопоставленных особ укажем еще маркграфа Баден-Дурлаха, собравшего в 1740 году коллекцию в 360 сортов, и графа Паппенгейма, у которого, по словам современников, такая коллекция доходила до 500 сортов. При этом прелесть новых сортов усугублялась еще начавшим входить в моду обычаем давать этим сортам имена коронованных особ, выдающихся по своему общественному и государственному положению лиц и городов... Такое, стоившее больших денег увлечение не замедлило дать повод, конечно, к подделкам, и едва садовник какого-нибудь богача-любителя выводил новый сорт, как под тем же названием на рынке появлялись совершенно иные, часто даже старые, сорта и продавались, под величайшим секретом, доверчивым любителям за крупные деньги. Среди страстных любителей тюльпанов других стран были также Ришелье, Вольтер, маршал Бирон, австрийский император Франц II. И особенно — французский король Людовик XVIII. Уже совсем больной, он приказывал переносить себя во время цветения этих растений из Сен-Клу в сады Севра и проводил там целые часы, любуясь пестротой и разнообразной окраской цветов богатой коллекции, культивируемой его садовником Экоффе. Одно время в Версале были даже прелестные тюльпанные праздники, на которые собирались все знаменитые любители и садоводы того времени и соревновались выставкой своих новинок и редкостей. За лучшие экземпляры выдавались ценные призы. Необычайно любил их также и знаменитый французский композитор Меюль, для которого культура тюльпанов представляла величайшее наслаждение в минуты отдыха от музыкальных занятий. Его коллекция тюльпанов была одною из обширнейших и отборнейших коллекций начала XIX века.
Но нигде увлечение тюльпанами не достигало таких колоссальных размеров, как в Голландии. Спокойные по природе, расчетливые торговцы и вообще люди умеренные, голландцы ни с того ни с сего так увлеклись этим цветком, что увлечение это превратилось в единственную в своем роде народную манию, которая получила даже в истории отдельное характерное название «тульпомании. Тюльпан появился здесь лишь в 1634 году, и первое время разведение его носило совершенно коммерческий характер. Заметив увлечение этим цветком немцев и других народов, расчетливые голландцы стали разводить его в как можно большем количестве новых сортов, и торговля его луковицами оказалась столь прибыльной, что ею стали заниматься вскоре даже и люди, имевшие очень мало отношения к садоводству. Ею стало заниматься чуть не все население. Стоящие во главе голландской торговли коммерсанты радовались, что найден такой новый, обогощавший их родину, продукт, и старались всячески поддержать эту новую отрасль промышленности, тем более что, как оказалось, для разведения этих луковиц голландская почва была особенно благоприятна. Вначале торговля эта шла так хорошо, что, не довольствуясь своими культурами, предприимчивые голландские торговцы скупали даже тюльпанные луковицы из соседней Бельгии, где в городе Лилле разведением их особенно усердно занимались в монастырских садах монахи и другие духовные лица. Вскоре дело дошло до того, что образовалось нечто вроде игры на бирже. Вместо луковиц новых сортов стали выдавать вперед на них расписки в том, что владелец их получает право на приобретение этого сорта, а затем расписки эти перепродавали по более высокой цене другим; эти, в свою очередь, старались перепродать их по еще более высокой цене третьим — и все это, не видя еще того нового сорта, который был запродан. При этом цены на такие фантастические сорта доходили до невероятных размеров. Игру эту поддерживали некоторые счастливые случайности, вроде того, что по случайно приобретенным за невысокую цену распискам получались действительно редкостные сорта, которые, будучи проданы, давали затем крупные барыши. Так, например, одному бедному амстердамскому приказчику благодаря стечению целого ряда счастливых обстоятельств удалось за какие-нибудь четыре месяца сделаться богатым человеком. Конечно, о таких счастливых случайностях спекулянты трубили во все трубы, выдавая их за явление самое заурядное, и число простаков, желавших попытать свое счастье, все более и более увеличивалось. О том, насколько распространена была такого рода игра в Голландии, свидетельствет уже то обстоятельство, что в это время гуляло по рукам обывателей более 10 миллионов таких тюльпанных расписок. При этом в такого рода торговле мог принять участие весь мир, и каждый, где бы он ни жил, — разбогатеть, так как ничего не было легче, как приобрести несколько луковиц тюльпана, посадить их в горшок и, получив от них детки, продавать их за большие деньги как новый многообещающий редкий сорт.
Большие деньги в это время наживали также и торговцы глиняными горшками и деревянными ящиками, так как кроме специально культивировавших тюльпаны садоводов разведением тюльпанов занимался всякий — и бедный и богатый — лишь бы только нашлось место для их разведения. Для торговли этими луковицами, как я уже говорил, существовали особые помещения, где в особые базарные дни собирались продавцы и покупатели и сговаривались относительно цен — словом, нечто вроде биржи. Да и самое слово «биржа (по-немецки Borse), как говорят, возникло от жившей в городе Брюгге знатной фламандской фамилии ван-дер-Бёрзе, уступившей под такого рода собрания свое роскошное помещение. В биржевые дни эти помещения представляли собою многотысячные собрания, и что тут была за публика, надо было только дивиться! Тут были и миллионеры, и графы, и бароны, дамы, купцы, ремесленники, были и крестьяне, швеи, рыбаки, рыбачки, всякого рода прислуга и даже дети. Лихорадкой наживы были охвачены все слои общества, все, у кого только был хоть грош за душой. У кого же наличных денег не было (об этом существуют целые записки в хрониках), тащил свои драгоценности, платья, домашний скарб, отдавал под залог дома, земли, стада — словом, все, лишь бы только приобрести желанные тюльпанные луковицы и перепродать их за более высокую цену. За одну луковицу, например, сорта «Semper Augustus было заплачено 13.000 гульденов, за луковицу сорта «Адмирал Энквицен — 6.000 флоринов... На некоторые же сорта заключались запродажи, и в истории этой удивительной биржевой игры сохранилось даже несколько документов, в одном из которых значится, что за луковицу сорта «Vice-roi было заплачено: 24 четверти пшеницы, 48 четвертей ржи, 4 жирных быка, 8 свиней, 12 овец, 2 бочки вина, 4 бочки пива, 2 бочки масла, 4 пуда сыра, связка платья и один серебряный кубок. И такого рода сделки не были редкостью.(четверть=примерно 17 вёдер) Но кроме таких специальных бирж в каждом голландском городе были превращены в своего рода миниатюрные биржи все трактиры, кабаки и пивные, и все любители поиграть в карты, в кости — любители сильных ощущений превратились теперь в отчаянных игроков в тюльпанные луковицы. При этом, если заключенная в одном из таких кабачков выгодная сделка приносила всем заключившим ее хороший барыш, то в нем устраивалась богатая пирушка, в которой первое место принадлежало хозяину. И как ни странно может показаться, но в таких местах составляли себе иногда хорошие состояньица и бедные швеи, штопальщицы кружев, прачки и тому подобный люд.
Наконец, для того чтобы разжечь еще более страсть к этой игре, города вроде Гаарлема, Лейдена назначали от себя громадные, достигавшие нескольких сот тысяч гульденов, премии за выведение тюльпана какого-либо известного цвета и величины, и в случае осуществления этой задачи выдача награды сопровождалась такими великолепными празднествами, на которые народ стекался со всех самых отдаленных окраин в не меньшем количестве, чем на праздник въезда или коронования государей. Так, до нас дошло, например, описание празднества по поводу присуждения премии за выведение черного (черно-лилового) тюльпана. В празднестве этом принимал участие сам принц Вильгельм Оранский. «15-го мая 1673 года, читаем мы в этом описании, рано утром в Гаарлеме собрались на это торжество все гаарлемские общества садоводства, все садоводы и почти все население города. Погода была великолепная. Солнце сияло, как в июле. При торжественных звуках музыки шествие двинулось по направлению к площади ратуши. Впереди всех шел президент гаарлемского общества садоводства М. ван-Систенс, одетый весь в черно-фиолетовый бархат и шелк (под цвет тюльпана), с громадным букетом; за ним двигались члены учебных обществ, магистрата города, высшие военные чины, дворянство и почетные граждане. Народ стоял по бокам шпалерами. Среди кортежа на роскошных носилках, покрытых белым бархатом, с широким золотым позументом четыре почетных члена садоводства несли виновника торжества — тюльпан, красовавшийся в великолепной вазе. За ним гордо выступал выведший это чудо садовод, а направо от него несли громадный замшевый кошель, вмещавший в себе назначенную за выведение этого тюльпана премию города — 100.000 гульденов золотом. Дойдя до площади ратуши, где была устроена грандиозная эстрада, вся убранная гирляндами цветов, тропическими растениями и хвалебными надписями, шествие остановилось. Музыка заиграла торжественный гимн, и двенадцать молодых одетых в белое гаарлемских девушек перенесли тюльпан на высокий постамент, поставленный рядом с троном штадтгальтера. В то же время раздались громкие крики народа, возвещавшие о прибытии принца Оранского. Взойдя в сопровождении блестящей свиты на эстраду, принц Оранский обратился к присутствующим с речью о том, какой интерес представляет для садоводства получение тюльпана столь редкой и своеобразной окраски, и, провозгласив имя отличившегося садовода, вручил ему пергаментный свиток, на котором было начертано его имя и заслуга, и крупную сумму, подаренную ему городом. Восторгам народа не было конца, и счастливца понесли в триумфе по улицам. Празднество закончилось грандиозным пиршеством, устроенным лауреатом своим друзьям и садоводам Гаарлема...
Но среди таких, как бы охваченных бесом наживы людей встречалось немало и истинно увлеченных коллекционеров, которые для того, чтобы обладать единственным на всем свете экземпляром какого-нибудь сорта тюльпана, готовы были пожертвовать всем. Рассказывают, что один такой страстный любитель приобрел за огромную цену единственный, по словам продавца, экземпляр такого тюльпана, и, возвратившись домой, узнал, что другой такой же экземпляр существует еще в Гаарлеме. Вне себя от горя он спешит в Гаарлем, приобретает за сумасшедшие деньги этот второй экземпляр, бросает его на землю и, растаптывая его ногами, с торжеством восклицает: «Ну, теперь мой тюльпан — единственный на свете! Вообще, вместе с печальными сценами происходило немало и комических. Так, один матросик, увидав валявшуюся на прилавке магазина съестных припасов луковицу тюльпана и вообразив, что она съедобная, сунул ее в карман и ушел. А между тем луковица эта была одной из самых драгоценных. Заметив ее пропажу, хозяин догадался, что, по всей вероятности, она была похищена тем матросом, который стоял за минуту до того перед его прилавком, и бросился за ним в погоню. Он застал матроса уже разрезавшим луковицу и готовившимся ею позавтракать. Напрасно напуганный матрос уверял, что луковица вовсе невкусная и что он готов ее отдать назад, торговец оставался неумолим. Призвана была полиция, матрос был отдан под суд и приговорен к шестимесячному тюремному заключению. В другой раз один молодой человек, разговаривая, начал машинально снимать с луковицы одну шелуху за другой и снял ее окончательно. Каков же был его ужас, когда луковица эта оказалась знаменитым в то время сортом Ван-Эйк! Несмотря на все извинения, на все уверения, что это он сделал без всякого злого умысла, лишь по рассеянности, хозяин не хотел ничего слушать и привлек молодого человека к суду, который и приговорил его к штрафу в 4.000 гульденов, а до полной уплаты штрафа он должен был просидеть в заключении.
Словом, страсть к биржевой игре этими луковицами и цена на них достигали таких колоссальных размеров, что голландское правительство вынуждено было вмешаться в это дело и положить конец этой опасной и развращающей народные нравы спекуляции. И вот представители Голландских генеральных штатов, собравшись 27-го апреля 1637 года в Гаарлеме, издали закон, по которому всякие сделки по тюльпанным луковицам были признаны безусловно вредными и всякая спекуляция ими строго каралась. Тогда отрезвленная, отчасти приостановленными платежами, отчасти строгостью выполнения принятого правительством закона, толпа начала мало-помалу охладевать к этой игре. Цены на луковицы начали быстро падать, и вскоре более осторожные, повыручив поскорее свои деньги, спешили благоразумно ретироваться, а более горячие головы, как это и всегда бывает, очутились с потерявшими всякую ценность луковицами на руках. Таким образом кончилась эта беспримерная в летописях садоводства биржевая игра на цветах — игра, повергшая немало людей в полнейшую нищету и обогатившая главным образом только одних аферистов. Интересно, что любопытным памятником этой особенно сильно развившейся с 1634 по 1637 год тульпомании стала надпись, сохранившаяся на плите на стене одного дома на улице Гоора в Амстердаме, гласящая, что стоящие на этой улице два каменных дома (снесенные в 1878 году) были куплены в 1634 году за 3 тюльпанных луковицы. Плита эта была приобретена известным голландским садоводом Креелаге и хранится в его музее.
Но если с этих пор тюльпан потерял всякое значение для спекулянтов, для любителей биржевой игры и легкой наживы, то он продолжал оставаться предметом, с одной стороны, восхищения, с другой — порицания для поэтов, писателей и играл немалую роль в эстетике. Всемогущая уже и тогда мода всюду требовала изображения дивного тюльпана. Рисунки тюльпана покрывали все материи, изображения его ткались на самых дорогих брабантских кружевах, появлялись даже на масляных картинах современных голландских живописцев. Образовались даже целые школы рисования цветов, где выдающуюся роль играл тюльпан, и воспоминания об этом культе тюльпана дошли до нашего времени на картинах таких выдающихся художников, как Ван-Хейсум, Ферендаль, Хаверманс, Де-Геер... Что касается тюльпана в поэзии, то французский поэт XVIII столетия Буажолен написал о нем целую поэму: «Метаморфоза Тюльпана, где он воспевает, подражая Хафизу, чудную, обворожительную девушку, повелительницу его сердца; а Александр Дюма-отец — поэтический роман «Черный Тюльпан, в котором изображает роль этого цветка в Голландии. Но немецкие писатели смотрят на него как на цветок без души, цветок внешней красоты, эмблему пустой, гоняющейся только за нарядами, женщины. Афшпрунг говорит о гордой красавице: «Как тюльпан, ты прелестна лицом, Но и как тюльпан, ты пуста. Клейст в своем стихотворении «Весна относится к нему дружелюбнее, но Гёте говорит о тюльпане так: «Не благоговей никогда перед пустым призраком. Вообще немцы всегда относились к тюльпану как-то холодно и даже в насмешку прозвали «тульпе безобразную пивную кружку; под таким названием она слыла на вечеринках у Бисмарка.